На правах рекламы:

Ремонт кофейного аппарата

Февраль 1938-го

К писателям у меня отношение особое. Уважительное, почтительное. Разумеется, если это настоящий писатель, а не какой-нибудь графоман или пасквилянт. Бережно храню книгу «Кавказский пленник», подаренную мне Львом Толстым. Для меня это не просто подарок, а нечто несоизмеримо большее... Как будто невидимая нить протянута между мной и Львом Николаевичем. Глупо, наверное, так думать и писать. Какая может быть нить между маленькой девочкой и взрослым, уже пожилым человеком. Но мне очень приятно брать с полки эту книгу, раскрывать и видеть слова, написанные рукой Льва Николаевича. Когда сознаешь, какие великие люди жили и живут в одно время с тобой, начинаешь иначе относиться к себе. Строже. Требовательнее. Надо же соответствовать. Хотя бы немного, в меру своих возможностей.

Писатель Михаил Афанасьевич Булгаков и его жена Елена Сергеевна были нашими с Г.В. друзьями. Познакомил нас И.О. Я очень уважала Булгакова как человека и как писателя. Сочувствовала ему. При всех своих талантах он был удивительно неприспособленным к жизни человеком, как раньше говорили, «не от мира сего». Жена, насколько могла, старалась сгладить этот его «недостаток» (намеренно беру это слово в кавычки). Должна заметить, что у Булгакова и в семейной жизни не все было гладко. Его отношения с Еленой Сергеевной, при всей взаимной любви (это сразу ж бросалось в глаза), несли некий болезненный отпечаток. Тщательно скрывалась эта болезненность от посторонних глаз, но тем не менее внимательному наблюдателю было несложно заметить ее проявление. В жестах, во взглядах, в обрывках фраз. При близком знакомстве чувствовалось (во всяком случае, я почувствовала это очень скоро), что эти два человека любят друг друга, сильно любят (любовь Елены Сергеевны я бы осмелилась назвать самоотверженной), но любовь приносит им не только радость, но и боль. Углубляться дальше не стану, поскольку хочу рассказать не об этом, а о том, как я попыталась помочь Булгакову.

Я читала многое из написанного Булгаковым. В том числе и то, что не было опубликовано. Не все мне нравилось, но нравилось многое, а чем-то я просто восхищалась.

Хороший человек, талантливый писатель, друг... Мое побуждение помочь Булгакову было естественным и объяснимым. Хорошо зная его щепетильность в подобных вопросах (порой она была чрезмерной), я решила посоветоваться не с ним, а с его женой. Е.С. всегда казалась мне более практичной. После неудачи с пьесой «Кабала святош» Булгаков сильно сдал. Он выглядел каким-то потерянным, потерявшим веру в себя, в свои силы. Да, не спорю, жизненный путь его не был усыпан цветами, скорее наоборот, но на мой взгляд, верить в себя надо всегда. Жизнь без веры в свои силы похожа на медленную смерть.

Дело было не столько в Булгакове и его пьесе, сколько во МХАТе и интриге, завязавшейся вокруг него. Кое-кому хотелось свести счеты с театром, и был найден удобный повод для этого. Отчасти виноват и сам Булгаков. Пьесу, которая ставится в одном из ведущих театров Советского Союза, надо редактировать очень тщательно, так, чтобы в ней не осталось ни единой двусмысленности, ни единой фразы, которую можно было бы превратно истолковать. «Гражданская война закончилась, а идеологическая продолжается», — говорит Г.В., и он, как всегда, прав. Фрондерство Булгакова, его подчеркнутая независимость, обособленность нередко выходили ему боком. Я видела этот его недостаток, видела и другие, но недостатки не мешали мне видеть талантливого писателя, который мог достигнуть большего. Не мешали видеть человека, друга, нуждавшегося в помощи. Деликатной помощи.

Мы поговорили с Е.С. по душам. Она даже прослезилась, когда говорила о преследующих их невзгодах. Пишу «даже», поскольку Е.С. не из плаксивых. У нее совершенно не женский характер.

— Чем я могла бы помочь Михаилу Афанасьевичу? — спросила я прямо.

— Нужна протекция, — не задумываясь, ответила она. — Без протекции воз наших проблем с места не сдвинуть. Уж слишком многие там, — последовал многозначительный взгляд вверх, — настроены против Миши. Если бы можно было устроить мне встречу с Н.1 Он совсем недавно стал во главе комитета по делам искусств и вряд ли успел настроиться к Мише предвзято. Во всяком случае, я надеюсь, что новая метла начнет мести по-новому.

С Н. я не была знакома, но слышала о нем. Знала, что, перед тем как возглавить комитет, он работал в ЦК. Понимая, сколько дел обрушивается на человека с новым назначением, я решила не искать подходов к Н., а поступить иначе. Пообещала Е.С. подумать насчет Н., а сама при первой же встрече со Сталиным завела разговор о Булгакове. Сделала это тонко, словно невзначай, к слову, но сразу же сказала, что знакома с Булгаковыми и придерживаюсь о них хорошего мнения.

При упоминании Булгакова Сталин нахмурился.

— Каждый сам решает, с кем ему дружить, — сказал Он, — но мне не нравятся люди, держащие камень за пазухой.

— Булгаков не такой! — горячо возразила я. — У него нет за пазухой никакого камня. У него просто тяжелый характер. Но он хороший писатель и настоящий советский человек!

— Слов мало. Нужны доказательства, — ответил на это Сталин.

Я поняла эти слова как указание. Собственно, они и были указанием. Рассказала Е.С., что мне удалось (в подробности я, естественно, не вдавалась) поговорить о Булгакове с Вождем и что мне было сказано про то, что нужны доказательства. Е.С. долго и пространно благодарила меня, мне даже стало неловко, а потом спросила, какие именно, на мой взгляд, нужны доказательства. Подумав, я ответила, что решать здесь должен сам Булгаков, кроме него некому, но, несомненно, речь идет о книге или пьесе, и произведение это должно быть полностью советским, то есть таким, чтобы ни у кого, даже у самого предвзятого критика, не было бы повода обвинить Булгакова в чем-то реакционном, буржуазном и т. п.

— Пьеса! Конечно же, пьеса! — воскликнула Е.С. — Пьесы удаются Мише особенно хорошо, к тому же они меньше объемом, написать пьесу можно гораздо быстрее, чем роман, а еще пьесы имеют больший резонанс... Пьеса, и только пьеса! Тем более что он уже второй год обдумывает один замечательный замысел!

Признаюсь честно, что меня несколько удивило подобное высказывание. На мой взгляд, решать, что ему писать — роман, пьесу или поэму, мог только сам Булгаков. Мы давно уже живем вместе с Г.В., мы прекрасно знаем друг друга, но я не рискну, не возьму на себя ответственность решать что-то за Г.В. Особенно если речь идет о такой деликатной сфере, как творчество. Да и вообще, как можно решать за кого-то? В этом есть что-то неуважительное.

У Булгаковых первую скрипку во всем играла Е.С. Не собираюсь вмешиваться в чужие отношения, но позволю себе заметить, что временами эта скрипка начинала звучать чересчур громко. Есть такой метод подчинения, когда подчинение соседствует с восхищением, происходит при помощи восхищения. Безмерно восхищаясь человеком, его приучают к постоянным порциям этого восхищения, как к морфию, и подчиняют. Нет, не так — не приучают, чтобы подчинить, а отрывают похвалами от реальности и подчиняют. Человек витает в облаках и не видит, что творится вокруг. Более того, порой не до конца осознает, что творит сам.

Но как я могу вмешиваться в чужую жизнь? Захотела помочь, помогла, чем смогла, и все. Der Mohr hat seine Arbeit getan, der Mohr kann gehen2. Пусть будет пьеса.

Если бы я в свое время узнала, какую именно пьесу собрался написать Булгаков, то непременно бы посоветовала ему изменить замысел. Пусть это выглядело бы неделикатным, но я бы непременно посоветовала. Если видишь, что друг готовится совершить ошибку, твой долг остановить его.

Но я не знала. Замысел до поры до времени держался в тайне или просто не оглашался. Когда же я узнала про пьесу «Батум» (к тому времени прошло больше года после нашего разговора с Е.С.), то советовать было уже поздно. Пьеса была окончена (какие-то мелкие правки не в счет), и на нее возлагались надежды. Большие надежды, просто огромные. Булгаков был уверен, что эта пьеса изменит отношение к нему на всех уровнях. Мыслил он в целом правильно, только не учел одного очень важного обстоятельства — личной скромности Сталина. Или не захотел учитывать, или решил, что кашу маслом не испортить, не знаю, не берусь судить. Знаю только, что мое мнение о пьесе полностью совпало с мнением Сталина. Он сам завел речь о «Батуме» и отозвался о пьесе в том смысле, что написана она хорошим стилем, но на этом ее достоинства заканчиваются. В ответ на мой вопрос о недостатках сказал, что не узнал себя в главном герое, что автор переборщил с романтикой в ущерб исторической правде и что у участников тех событий эта пьеса может вызвать смех или недоумение.

Сталин ожидал от Булгакова советского произведения, такого, например, как «Поднятая целина», а не «Батум». Шанс был упущен. Мнение о Булгакове составилось окончательное, не подлежащее изменению. Булгаков сильно переживал неудачу с «Батумом». Е.С. тоже переживала, возможно, даже сильнее, чем он. Если бы не болезнь, приведшая к смерти, то кто знает, что было бы потом, после того как страсти вокруг «Батума» улеглись бы. Жизнь могла бы предоставить Булгакову еще один шанс, и вдруг... Но что толку мечтать, если его давно уже нет в живых. От Булгакова мне остались воспоминания и книжечка рассказов с надписью: «Любови с любовью и уважением». Г.В. считает, что для подаренных авторами книг нужно завести особые полки, а я не соглашаюсь, храню их среди прочих книг, так мне почему-то хочется. Кажется, что так правильнее.

Кому-то судьба благоволит, кого-то жестоко преследует. Хорошо, когда чувствуешь в себе силы переломить судьбу, пойти наперекор обстоятельствам и одержать победу. Но это удается не всем и не всегда. Жаль... Очень жаль... Жаль Булгакова и много кого еще жаль...

— Чего тебе хочется больше всего на свете? — спрашивали меня в детстве.

— Чтобы всем всегда было хорошо, — отвечала я.

В моем детском представлении именно такой виделась счастливая жизнь, когда всем вокруг хорошо. Жаль, что так не бывает.

Как-то раз, когда у нас зашел разговор о сценаристах и сценариях, я спросила у Г.В., почему бы ему не привлечь к сотрудничеству Булгакова.

— Это никак невозможно, — не задумываясь, ответил Г.В. — Булгаков не уступит ни строчки, ни слова из написанного им. Это камень, а не человек! Он не согласится ни на какие правки, и в итоге мы рассоримся, не начав толком работы.

Я согласилась с Г.В. Булгаков и впрямь не отличался уступчивостью, готовностью идти на компромиссы. А во время работы над сценарием компромиссы неизбежны. Ни одно, даже самое лучшее литературное произведение не может быть экранизировано без правок. Многие совершенно необоснованно считают, что пьеса, раз уж она написана для театра, при экранизации правок не требует. Это неверно. Театр и кино сильно отличаются друг от друга. Просто так, без доработки, ни одну пьесу нельзя перенести на экран. Получится бессмыслица.

И еще о камне, к слову. Спустя много лет после смерти Булгакова Е.С. сильно удивила нас с Г.В. Она нашла какой-то камень, который, по ее мнению, когда-то лежал на могиле Гоголя, установила его на могиле М.А. и рассказывала всем об этом своем поступке как о некоем подвиге. Я не сочла нужным скрывать свое скептическое отношение к этому поступку. Моя прямота вызвала некоторое охлаждение в наших отношениях, но, встречаясь с Е.С., мы подолгу беседуем, вспоминаем прошлое.

Ах, как же много скопилось воспоминаний!

* * *

Узнав от Сталина о том, что в молодости он зачитывался произведениями грузинского писателя Александра Казбеги и даже взял себе кличку по имени одного из героев, я заинтересовалась и захотела почитать что-нибудь. Если хочешь лучше понять человека, то надо прочесть те книги, которые ему нравятся. Прочла и будто бы съездила в Грузию, не в ту, что сейчас, а в старую, дореволюционную. Совсем другая жизнь, не похожая на нашу. Другие обычаи, другие правила. Удивилась тому, что абреки могли скрываться от полиции годами.

— Горы и народная поддержка помогали, — объяснил мне Сталин. — Спрятаться в горах легко, а если еще и люди тебя поддерживают, то можно всю жизнь так прожить. Когда-то, в молодости, я восхищался абреками, а когда поумнел, то начал их жалеть.

— Да, тяжело им приходилось, — согласилась я.

— Не в этом дело, — возразил Сталин. — Трудности идут на пользу, потому что они закаляют характер. Жалел я их, потому что они понапрасну потратили свои жизни. Убьют исправника, купца ограбят — разве это борьба? Разменяли жизнь на копейки.

Я запомнила эти слова на всю жизнь. Как и многое другое из того, что было сказано Сталиным. С тех пор я часто присматриваюсь к себе, к тому, как я живу и что делаю. Уж не размениваю и я свою жизнь на копейки? Каждый раз убеждаюсь, что нет, не размениваю, и радуюсь. Страшно разменять жизнь на копейки. Потом захочется что-то исправить, да поздно будет.

* * *

«В одну воду нельзя войти дважды, но вот наступать на одни и те же грабли можно по многу раз», — шутит Г.В.

К сожалению, это так. Наблюдение за некоторыми режиссерами (и актерами тоже) служит наглядной иллюстрацией к этим словам. Из картины в картину одни и те же ошибки, одни и те же промахи. Создается впечатление, будто люди совершенно не учатся на собственных ошибках, не осмысливают накопленный опыт, не делают выводов. Не могу понять, в чем причина подобного поведения? Какие мотивы и соображения руководят ими? Это беспечность, упрямство или убежденность в собственной непогрешимости?

А иногда случается так, что хорошие режиссеры в следующую свою работу «переносят» одни только недостатки, а не достижения. Примером тому может служить картина бр. Васильевых «Волочаевские дни»3. От их новой работы все, в том числе и Сталин, ожидали многого. Если не повторения грандиозного успеха с «Чапаевым», то хотя бы чего-то близкого, равноценного.

Увы, надежды не оправдались. Картина вышла откровенно слабой. Чувствовалось, что ее создатели попытались объять необъятное, поставили перед собой слишком много задач и оттого «распылились», не выполнили толком ни одной.

— В Грузии говорят: «Оба колеса на месте, а арба не едет, потому что лошадь запрячь забыли», — так отозвался Сталин о «Волочаевских днях».

* * *

Не представляю себя живущей где-то в другом месте, кроме Советского Союза. Дореволюционную жизнь помню плохо, сохранились в памяти отдельные картины и впечатления, но все главное в моей жизни произошло в Советском Союзе. Это моя родина, моя страна, мой дом. Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек!4

* * *

Говорили со Сталиным о признании нашего искусства за границей. Зашла речь о главном призе, полученном «Цирком» на прошлогодней выставке в Париже. Сталин усмехнулся и сказал, что если уж говорить начистоту, то его совсем не радует, когда капиталистическое жюри присуждает награды нашим фильмам. Я удивилась (впервые слышала от Сталина такое, раньше Он выказывал радость по этому поводу). Сталин объяснил:

— Хотелось бы, чтобы наше советское искусство не вызывало восхищения у капиталистов, а разило их наповал.

— Ну не все же члены жюри капиталисты, — осторожно возразила я. — Среди них есть и наши друзья, с чьим мнением капиталистам приходится считаться. Иначе бы они никогда не дали бы никаких премий ни одной нашей картине.

— Мы существуем, и с этим им приходится считаться, — улыбнулся Сталин.

Примечания

1. Н. — это Алексей Иванович Назаров (1905—1968) — председатель Комитета по делам искусств при СНК СССР (1938—1939).

2. «Мавр сделал своё дело, мавр может уходить» (нем.). Широко известная цитата из не очень известной драмы Фридриха Шиллера «Заговор Фиеско в Генуе», написанной в 1783 году. Эту фразу произносит мавр, оказавшийся ненужным после того, как он помог графу Фиеско организовать восстание республиканцев, направленное против дожа Дориа, тирана Генуи.

3. «Волочаевские дни» — историко-революционный художественный фильм, снятый в 1937 году на киностудии «Ленфильм» режиссерами братьями Васильевыми, создателями легендарного «Чапаева». Фильм рассказывает о борьбе с японскими интервентами на Дальнем Востоке.

4. Цитата из «Песни о Родине» (1936) — широко известной патриотической советской песни, написанной поэтом Василием Лебедевым-Кумачом и композитором Исааком Дунаевским для фильма «Цирк».

 
  Главная Об авторе Обратная связь Книга гостей Ресурсы

© 2006—2017 Любовь Орлова.
При заимствовании информации с сайта ссылка на источник обязательна.


Яндекс.Метрика